Книга третья омейяды. Глава I. (Стр. 473-506) Му'авия - страница 4

всех сторон подобными харрами. Упоминаемая здесь местность лежит невдалеке от города по направлению на восток.


жертвой пали 2400 союзников и 2300 курейшитов — краса религии, хранители чистого учения ислама. Быть может, столько же успело бежать по окончании сражения. Осталь­ные принуждены были принести присягу Язиду как рабы. Их личностями, семьей и достоянием халиф мог распоря­диться по своему усмотрению. Судьба их поистине стала плачевной: все время, пока Омейяды владели Мединой, ос­татки старинного населения подвергались жесточайшим мучениям и угнетению и им ничего не оставалось впослед­ствии, как только искать спасения в бегстве. Подобно бе­жавшим с поля сражения в Харре, и они тоже направились в Африку. Там приняли они участие в войнах с берберами, а позднее служили в мусульманских войсках против вест­готов и завоевали себе наконец новую родину в Испании.

Страшная расправа, которой подверглась Медина, была как бы отместкой языческого арабизма за кровавое усми­рение арабского восстания после смерти Мухаммеда. Чем позднее наступило мщение, тем полнее оно совершилось. Местопребывание старинных сподвижников пророка, ду­ховное средоточие ислама, Медина — перестала существо­вать. Однако семена, пересаженные в прежние годы в Ирак, начинали уже всходить; вскоре должно было обнаружить­ся, что, хотя бесцельной ненависти язычески настроенных людей и удалось осквернить мечеть пророка, но перед мо­гучим воздействием проявленной в ней божественной си­лы они же должны были впоследствии бессильно опустить руки. Однако прежде, чем дело веры могло снова воспарить в Куфе и Басре, необходимо было, чтобы над всем обшир­ным царством халифа пронеслась долго не умолкавшая гроза, яростные порывы которой, казалось, возвещали ис­требление всего существующего.

Смерть халифа Язида, едва наружно сдерживавшего по­давленные силы озлобленных друг против друга партий, сразу их высвободила. Еще в полном цвете лет* скончался

* Данные о его возрасте чрезвычайно разнообразны и колеблются между 32 и 39 годами. Во всяком случае, первая цифра слишком мала. Вероятнее всего, было ему 38 или 39 лет.

повелитель 14 или 15 Раби I 64 (10, 11 ноября 683), как ка­жется, внезапно, во всяком случае прежде, чем успел он за­крепить повсеместной присягой преемство за своим стар­шим сыном Муавией. Таким образом, в данную минуту не оказывалось никого налицо, кто бы имел законное притяза­ние на халифат. Обстоятельства ухудшались еще тем, что да­же в Сирии, ввиду соперничества между племенами Кайс и Кельб, нельзя было и думать о соглашении по этому жизнен­ному государственному вопросу первостепенной важности. Наоборот, это самое событие подавало повод к началу борь­бы в широких размерах между северянами и южанами Ара­вии, доселе с великим трудом сдерживаемыми обоими пер­выми Омейядами, прилагавшими всевозможные меры пре­досторожности и прозорливости. Отсутствие центрального управления естественным порядком привело к тому, что и в провинциях партии зашевелились. Начинается отныне вза­имная жестокая борьба кайситов, кельбитов, шиитов, харид-житов, староверующих, окончившаяся только спустя 10 лет признанием одного из Омейядов за повелителя всей сово­купности земель халифата, а последние, частью очень опас­ные, судороги восстаний продолжаются еще новое десяти­летие. Эту крайне спутанную борьбу партий, по крайней ме­ре в общих чертах, нам приходится теперь излагать.

Муслим Ибн Укба недолго пережил удовлетворение сво­его отмщения: во время похода из Медины в Мекку, пред­принятого для усмирения Ибн Зубейра, дабы замолкло по­следнее вето против владычества Язида, полководца подко­сила окончательно болезнь. Согласно воле халифа во главе войска стал Хусайн Ибн Нумейр, а 27 Мухаррема 64 (25 сен­тября 683) очутился он уже под стенами Мекки. Город обло­жили, и началась правильная осада. Нисколько не стесня­ясь, обстреливали сирийцы из своих осадных машин даже Ка'бу, так что однажды загорелись священные завесы от пу­щенной осаждающими зажигательной стрелы, и святыня кругом почти выгорела. От нестерпимой жары лопнул свя­щенный камень, а обгоревшие стены ежеминутно угрожали падением. Впоследствии Ибн Зубейр принужден был срыть здание до основания и приказать отстроить заново всю Ка'бу. Не взирая, однако, на яростные штурмы осаждающих, город держался стойко благодаря прибывающим с разных сторон толпам набожных. Хусайну все еще не удавалось одержать ни одной значительной победы, как вдруг внезап­ное известие, полученное им под конец месяца Раби I 64 (ноябрь 683) о смерти Язида, заставило полководца со стра­хом прекратить всякие неприязненные действия. Слишком хорошо было известно военачальнику о положении дел на родине, и он сообразил тотчас же, что там, далеко, должен наступить всеобщий переполох. По происхождению йеме­нец, понял он, что присутствие его армии в Сирии настоя­тельно потребно для его же соплеменников, иначе кайситы, несомненно, одержат перевес. Сыновья же Язида были слишком молоды, не могло быть почти и вопроса о серьез­ных притязаниях их на престолонаследие. Итак, Хусайн бы­стро решился и предложил самому Абдулле Ибн Зубейру, единственному человеку, обладавшему в данный момент правами на халифат, свою помощь с непременным при сло­жившихся обстоятельствах, само собой, обещанием отка­заться навсегда от мщения за пролитую в последней борьбе кровь. Обращение к главе староверующих с требованием набросить покров забвения и не мстить за опустошение Медины было, конечно, условием не из легких. Тем не менее действительно выдающееся по способностям к управлению лицо едва ли не воспользовалось бы таким благоприятным обстоятельством, дабы вступить на трон и попытаться уста­новить власть, царящую над всеми партиями и взаимно их уравновешивающую. Но не такого закала была натура-Аб-дуллы. Он отклонил предложение и сам же лишил себя ус­пеха, предоставляемого ему беспримерным счастьем в мо­мент безвыходного положения. Хусайну ничего более не оставалось, конечно, как направиться со своим войском по­просту в Сирию, дабы не отсутствовать по крайней мере там в решительный момент.

По смерти Язида кельбиты, однако, не преминули попы­таться провести кандидатуру старшего сына скончавшегося халифа. Мать его была тоже кельбитка по происхождению, как и бабка, а племянник последней, Хассан, сын Малика Ибн Бахдаля, был правителем в провинции Иордана (Гали­лее). Юный принц* действительно помещен в списке хали­фов под именем Му'авии II (64=683), факт несомненен; ему присягали по крайней мере в Дамаске. Но кайситы не хоте­ли о нем и слышать, наместник же Киннесрина (в северной Сирии) Зуфар Ибн Аль-Харис попросту поднял знамя бунта и заставил присягнуть жителей своего округа Ибн Зубейру, так что Му"авия не предвиделось пока удачи. Как передают, он скончался 40 дней спустя после смерти своего отца. Вся его личность, равно как и судьба, покрыты густым мраком: подозревают, и не без основания, что он был устранен при­верженцами кайситов. Во всяком случае, он не успел выка­зать определенного направления в течение нескольких не­дель и, вероятно, едва ли имел притязание на это. Отныне на сторону Абдуллы Ибн Зубейра перешли правители и ос­тальных частей Сирии, за исключением Хассана в провин­ции Иордана, который провозгласил Халида, второго сына Язида, и Ад-Даххака Ибн Кайса в Дамаске, остававшегося по­ка нейтральным, в качестве курейшита между кайситами и кельбитами. Жители столицы, которым, понятно, Омейяды весьма полюбились, желали сохранения династии, но ввиду принятого начальником войск решения на время обречены были на строжайший нейтралитет. Да и пребывающие в Си­рии члены владетельного дома не предвидели для себя в бу­дущем ничего надежного, так что Мерван Ибн Аль-Хакам, старейший и наиболее уважаемый между ними, в данный момент серьезно подумывал отправиться в Мекку и присяг­нуть Ибн Зубейру, после того как все усилия побудить Дах-хака высказаться в пользу Омейядов оказались тщетными. Но от этого шага удержал его Убейдулла Ибн Зияд, которого собственная неудача погнала вон из Ирака. Если уже в са­мой Сирии пришло все в смятение со смертью Язида, то и подавно неожиданное событие произвело полнейший пе­реполох в Ираке и восточных провинциях. На Оксусе про­должали драться с турками, в Басре и Куфе следовало ждать

* По общепринятому преданию ему было 21 год, но по другому из­вестию только 13.


при малейшем ослаблении правительственной власти вос­стания хариджитов и шиитов; более настойчиво чем где-либо необходимо было поэтому арабам держаться спло­ченными ввиду всех этих окружавших их чужеземцев. И на одно мгновение, казалось, все уразумели силу понудитель­ных обстоятельств. Не только в Хорасане войска поклялись наместнику Сельму в верности до тех пор, пока снова не бу­дет выбран признаваемый всеми халиф, но даже мало попу­лярный Убейдулла, который жил в Басре во время получен­ного известия о смерти повелителя, признан был точно так же местными арабами временным регентом. Но все благо­разумное не имело в Ираке прочных видов на постоянство. Абдулле Ибн Зубейру захотелось, конечно, воспользоваться таким благоприятным случаем для распространения своего влияния на востоке. Еще при жизни Язида он питал надеж­ды на хариджитов, которые стояли ближе к покровителю святого града по общей оппозиции к безбожным Омейядам; и действительно, во время осады Хусайном из Куфы от­правилось тайком в Мекку кроме некоторых шиитов поря­дочное число хариджитов под предводительством Нафи Ибн Азрака и храбро дралось, защищая город. Однако после отступления сирийцев, когда наступило время для полного соглашения, стала ясной обеим сторонам вся несовмести­мость притязаний Ибн Зубейра с основным учением пури­тан. Обе партии расстались, осыпая друг друга ругательст­вами. Нафи тщетно старался овладеть Басрой, вскоре бро­сился со своими сообщниками в Хузистан и с помощью отовсюду стекающихся к нему единомышленников оконча­тельно завладел страной. Впоследствии мы еще тут встре­тимся с ним. Между тем Ибн Зубейр послал одно доверен­ное лицо в Басру, дабы склонить жителей на свою сторону. Тем значением, какое имели в Сирии кайситы и кельбиты, пользовались в Ираке вплоть до самого Оксуса темимиты и азды. С первыми, северянами по происхождению, сошелся посланник Ибн Зубейра, сам родом темимит. Аздов же в Ба­сре было не так много, чтобы Убейдулла мог твердо опе­реться на них. Сверх того, жители Куфы отказались после смерти Язида повиноваться ненавистному всем сыну Зияда и приступили к самостоятельному выбору нового намест­ника. Пример соседей вызвал подражание. На улицах Басры четыре месяца резались азды с темимитами, наконец Убей­дулла вынужден был бежать в Сирию (Джумада II б4=февраль 684). Вскоре он узнал здесь, что басрийцы немного вы­гадали со своим новым избранником и окончательно под­чинились Ибн Зубейру, приняв в свои стены посланного им наместника (Рамадан б4=май 684). К тому же времени и Ку-фа, где староверующие и шииты сходились по крайней пе­ре в одном — ненависти к Омейядам, также присягнула Ибн Зубейру, а Египет вслед за кончиной Язида высказался рав­ным образом в пользу мекканского претендента. Таким об­разом, все государство буквально лежало уже у ног Абдуллы, за исключением крохотного округа Иордана и страны, где распоряжались хариджиты. Но мысль преклониться перед властью староверующих была для Убейдуллы невыносимой. Вступив в пределы Сирии, он встретил в Тадморе большин­ство собравшихся там Омейядов. «Как, — обратился он к Мервану, — ты, старейший между курейшитами, глава их, позволяешь понукать собой Даххаку?» Ему удалось-таки убедить Омейяда покинуть округ кайситов и отправиться далее на юг навстречу только что прибывшему из Аравии с войском Хусайну Ибн Нумейру. Хотя по происхождению кельбит, военачальник и слышать не хотел о юном Халиде; вероятно, его тревожила мысль, что тот станет куклой в ру­ках своего дяди Хассана. Он предложил власть Мервану. Нельзя было, конечно, отрицать, что Мерван из всех живых членов владетельного дома, по арабским понятиям, имел наиболее прав на преемство. Ныне стал он старейшим, не­когда был близким советником обожаемого в Сирии Осма­на, а позднее нередко руководил управлением в Медине — более подходящего не было другого. Понятно, необходимо было немало отваги, чтобы в данный момент, когда почти все государство уже признало другого, заставить принести себе присягу в качестве халифа. И у того самого Мервана, которого с год тому назад мединцы, воспользовавшись его первым смущением, выгнали из города, она теперь нашлась. В Джабие, там, где когда-то Омар основал свою резиденцию во время объезда Сирии, собраны были все йеменские предводители. Предложено было им на решение разобрать­ся в притязаниях Халида и Мервана, а также добиться еди­нодушия действий всех кельбитов по этому предмету. Со­рок дней шли препирательства. Наконец порешили едино­гласно на присяге Мервану, но при условии, что по смерти его владычество должно перейти в руки Халида, мать кото­рого, вдова Язида, для закрепления договора решалась вый­ти замуж за Мервана. Вслед за этим йеменские предводите­ли принесли ему торжественную клятву (3 Зу'ль Ка'да 64=22 июня 684). Теперь оставалось новому халифу только завое­вать свой халифат.

Мерван I (64 — Рамадан 65=684 — апрель 685), действуя быстро и энергично, совершил в течение краткого своего управления значительный шаг к цели воссоединения всего государства под владычеством дома Омейядов. Ближайшей задачей предстояло ему подчинить снова кайситов. По все­му, что предшествовало, не оставалось никакого сомнения, что их следует принудить к повиновению силой оружия. По­добно тому, как и соперники, кайситы поняли, что наступает решительный момент: им необходимо было заручиться по­мощью Даххака. К личности Ибн Зубейра бедуинов нисколь­ко не тянуло, поэтому они предложили дамасскому намест­нику наивысший сан и присягнули ему как своему халифу. Во главе соединенных кайситских войск стоял он у Мердж Рахита*, когда подошел Мерван со своими йеменцами. По пути сюда встретила Омейяда довольно благоприятная весть: лишь только Даххак выступил из Дамаска с войсками, оставшиеся в этом городе соумышленники кельбитов вмес­те с верными жителями резиденции прогнали наместника узурпатора, признали халифом Мервана и поспешили вы­слать своему повелителю по мере сил денег и солдат, что не­мало содействовало желанному усилению его армии. Двад­цать дней продолжались стычки на луговинах Рахит; насто­ящее сражение, понятно, завязалось лишь к концу. Бой был горячий и упорный, но склонился в пользу Мервана и йе-

*«Луговина Рахит» — маленькое местечко восточнее Дамаска.


менцев; пали тут: сам Даххак, Нуман Ибн Бешир, наместник в Химсе, а с ними многие знатнейшие кайситы. Сирия снова очутилась во власти Омейядов. Хотя Зуфару удалось со своим отрядом запереться в Каркисии, в Месопотамии (древний Цирцезий), и в течение семи лет сильно беспокоить беспре­рывными набегами кочевавших в сирийской степи кельби­тов, но это не имело никакого влияния на главные военные действия. Гораздо опаснее оказались неугасшие воспомина­ния о луговине Рахит, вечно поджигавшие старинную непри­язнь между кайситами и кельбитами: первые никогда не мог­ли забыть своего поражения и не пропускали отныне ни од­ного случая, ища так или иначе отомстить своим исконным врагам. А между тем вся сила династии, равно как и господст­во сирийцев, опирались всецело на совокупном единении обеих племенных групп, и возрождение старинного араб­ского партикуляризма времен языческих должно было с те­чением времени становиться все гибельнее.

Пока, конечно, Мервану все удавалось: большинство кайситов признало его правление, и он мог вскоре при­няться за распространение своего влияния за границами провинции. Небольших усилий стоило ему при помощи Аира Ибн Са'ид аль-Ашдака отторгнуть от Ибн Зубейра Еги­пет, относившийся почти безучастно к борьбе из-за хали­фата (конец 64=684). На возвратном пути отражен был так­же Мус'аб, брат Ибн Зубейра, попытавшийся было при пер­вом известии о походе в Египет вторгнуться с войском в Сирию. Дальнейшие движения в сторону Аравии как-то не удавались халифу. Зато одержана была его войсками значи­тельная победа вблизи Евфрата. Вслед за смертью Язида шииты подняли голову в Куфе. После катастрофы при Кер-бела, случившейся благодаря их же трусливости и неспо­собности, они стали называться «кающимися», подготовля­ясь при первой возможности осуществить свой лозунг «мщение за Хусейна!» Движение это, очевидно, направлено было против Омейядов, а потому Ибн Зубейр вместе со своим наместником в Куфе относились к «кающимся» как к самым дорогим союзникам. Им нисколько не препятство­вали, когда в 65 (684) «кающиеся» двинулись толпой, хотя и не особенно многочисленной, как того желал их предводи­тель Сулейман Ибн-Сурад, все же числом 5 — 10 тыс. чело­век «против Убейдуллы, убийцы Хусейна», иными словами, против Сирии, куда тот удалился. Направились они сперва в Кербела и оросили обильно слезами гробницу своего святого, а затем потянулись чрез Каркисию, где получили от Зуфара и его кайситов значительное подкрепление, в Месопотамию. У Айн-Аль-Варда (называемого также Рас аль-Айн) наткнулись они на сирийское войско под предво­дительством Хусайна Ибн Нумейра. После битвы, которая длилась несколько дней, когда к неприятелям подоспел Убейдулла со свежим войском, «кающиеся» были сломлены превосходящими силами и рассеяны. Здесь был убит Су­лейман со многими другими предводителями (Джумада I б5=январь 685). Этим событием снова прерывается едва начавшееся было вторичное возрождение дома Омейи. Как рассказывают, дошло до сведения Мервана, что его племян­ник Амр Ибн Са'ид аль-Ашдак затевает что-то опасное. Со времени победы над Мус'абом он возмечтал о себе слиш­ком много, а теперь начал строить планы в случае смерти Мервана овладеть самому властью. Положим, сам халиф согласился в Джабии на преемство власти в пользу Халида, сына Язида, но теперь, когда правление было упрочено, он вознамерился объявить наследниками престола своих соб­ственных сыновей, Абд-аль-Мелика* и Абд Аль-Азиза. Также и Хассан Ибн Малик, вероятно умудренный печальным опытом, когда вся Сирия по смерти Язида стала театром жестоких распрей, объявил, что отступается от поддержки прав своего племянника Халида. Таким образом, вся Сирия беспрекословно присягнула сыновьям Мервана, но мать устраненного принца, гордая бедуинка, не могла стерпеть несправедливости, оказанной ее вторым супругом своему пасынку, и вскоре затем раз ночью эта женщина задушила подушкой Мервана (Рамадан б5=апрель — май 685). Понят­но, она не могла ничего добиться, кроме удовлетворения личной мести: о Халиде более не могло быть и речи. Абд-

* «Раб царя», «раб сильного» (собственно Бога).

аль-Мелик вступил на трон беспрепятственно (Рамадан 65—15 Шавваль 8б=апрель — май 685 — 9 октября 705).

Громаднейшую задачу предстояло решить этому до­стигшему сорокалетнего возраста повелителю. Как раз в это время жесточайшая борьба между сектами и племена­ми потрясла все провинции арабские вплоть до Оксуса. Беспорядки и отдельные восстания, происходившие досе­ле, были лишь началом всеобщей резни. А на шею самой Сирии к довершению злоключений, как мы вскоре увидим, свалилась как снег на голову война с Византией. Халифат нуждался в перворазрядном властелине, дабы государство, а может быть, и сам ислам не исчезли в водовороте беспре­рывных внутренних и внешних столкновений. И действи­тельно, Абд-аль-Мелик оказался таким властелином: неда­ром и по сие время его управление на Востоке считается за синоним мудрого и могучего, доставившего его поддан­ным спокойствие и благоустройство. Обычный в семье по­этический талант соединялся у него с обширным знанием. По тогдашнему времени он обладал замечательным обра­зованием, а в своей юности отличался искренней набож­ностью. Эпоха междоусобной войны не могла, конечно, служить благоприятной почвой для возрождения редкост­ного цветка истинно религиозных воззрений у человека, выдвинутого судьбой как значительнейшего члена владе­тельного дома в средоточие политических движений и ин­триг. Еще перед сражением при Харре мы уже встречались с ним в роли понятливого ученика отца своего, по мень­шей мере теоретически изыскивавшего средства входить в сделку с небом; мы вскоре встретимся с одним его деянием, вероломнейшей изменой, после которого он и в собствен­ных своих глазах распростился окончательно с убеждени­ями своего прошлого. Тем не менее как человек, Абд-аль-Мелик симпатичен более Му'авии, родственному с ним по искусству управления. Насколько нам известно, ни разу Абд-аль-Мелик не запятнал своего имени отравой и, за ис­ключением единственного отвратительного деяния, в по­ступках его чувствовалось всегда нечто прямое и могучее, чего не замечалось в скрытной натуре знаменитого его предшественника. Его можно бесспорно признать вели­чайшим из Омейядов, а блестящий период владычества способного его сына Валида — лишь за довершение творе­ния начатого и неуклонно проводимого отцом среди са­мых трудных исторических положений.

Если судить только по арабским известиям, первые два года своего управления этот государь, отличавшийся впос­ледствии столь кипучей деятельностью, провел в состоянии странной апатии. О положении дел в Сирии в 65 и 66 (685—6) предания почти что умалчивают. И было бы прямо непонятным, почему это халиф лишь присматривался с скрещенными руками к происходившему несколько позд­нее в Ираке, если бы мы не могли почерпнуть данные из ви­зантийских источников, свидетельствующие, что там ему слишком много приходилось хлопотать в непосредствен­ной близи*. Дело в том, что со смертью Мервана возникли почти одновременно два великие движения. Вероятно, во время распрей между кайситами и кельбитами произошло движение мардаитов, начавших в весьма грозной форме стремиться к расширению своих пределов. Вскоре же затем (сентябрь б85=Сафар 66) скончался в Константинополе

* Последующее есть вывод из сравнения византийских и арабских известий о столкновениях Абд-аль-Мелика с византийцами и мардаи-тами. Арабы приурочивают заключение мира между халифом и импе­ратором к 70 (689—90), греки же упоминают об этом самом событии тремя годами ранее (686). А так как обе группы источников цитируют неуклонно в одном и том же порядке главные события — поход Абд-аль-Мелика к Рас Аль-Айн, бунт Амра Аль-Ашдака, мир с греками и уст­ранение мардаитов: то не может быть никакого сомнения в порядке последовательности событий. С другой стороны, ясно, что Абд-аль-Ме-лик не был в состоянии не только в 69 и 70 гг. (689—690), по также и 65 и 66 (685—686) что-либо предпринять в Ираке и Аравии. Поэтому сле­дует предполагать, что война Леонтия в Армении началась, несомнен­но, уже в 686, в то же время и византийцы укрепились на Кипре, а мар-даиты стали угрожать восстанием на Ливане. Великую связь событий восстановил Ранке (Weltgesch. V, 1,187) с необычайной ясностью. Толь­ко в отдельных частностях, а именно относительно времени заключе­ния мира и в изложении похода Леонтия мы несколько расходимся. Я считаю, например, совершенно невозможным, чтобы византийцы могли после заключения мира в Армении истребить хотя бы часть ос­тававшихся там сарацин.


Константин Погонат. Бразды правления перешли в руки мо­лодого Юстиниана II, падкого на всевозможного рода широ­кие предприятия, и возобновленное Мерваном продолже­ние мирного договора, заключенного еще при Му'авии, надо полагать, было теперь нарушено. Во всяком случае, визан­тийцы успели уже овладеть несколько позже частью Кипра, а в 686 (66 — 67) императорский генерал Леонтий вторгнул­ся в Армению. Между тем эта провинция до сих пор преспо­койно выплачивала дань Дамаску. Находившиеся в стране мусульмане были частью прогнаны, частью истреблены, а всю Армению с прилежащим Азербайджаном до самого Ка­спийского моря снова заняли византийцы. Пока Ирак нахо­дился в руках Ибн Зубейра либо сектантов, Абд-аль-Мелик не смел и думать углубиться в гористую местность — свиде­тельницу многократных поражений арабов. Вот почему, когда весной 66 (686) халиф был в состоянии располагать армией вне Сирии, обратил он все свое внимание на Ирак Вероятно, и мардаиты в течение 65—66 (685) на время от­ступили в свои горы, а Леонтия приходилось пока терпеть.

Сообразно ходу событий пора нам взглянуть на существовавшее в восточных провинциях положение дел, бывшее и прежде весьма жалким. Басра и Куфа находились лишь номинально под управлением уполномоченных Ибн Зу­бейра; на первую наседали хариджиты, под последнюю подкапывались шииты, а в отдаленных провинциях, Хорасане и Седжестане, с 64 (683) неумолкаемо бушевала ожесточеннейшая война, возгоревшаяся вследствие бунта Ибн Хазима, одного из подчиненных военачальников Сельма. Здесь боролись не только йеменцы с северными арабами, но и среди этих последних воспылала распря между обеими главными их группами — Мударом и Раби'ей. Понятно, турки Кабула и стран за Оксусом воспользовались случаем и свергли снова арабское ярмо; там воцарился величайший порядок. Для всего государства в общем это не имело большой важности, ибо пограничные провинции с их слабыми арабскими гарнизонами легко было потом снова умиротворить, как только центральные страны ислама ста­новились послушным орудием твердо укрепившегося правления. Но в том-то и беда, что именно теперь в Ираке и соседних персидских округах царил беспорядок. Вре­менно стали одолевать хариджиты в Басре, а шииты в Куфе. Ужас, нагнанный хариджитами, которые хозяйничали тут же у ворот города, в Хузистане, и не раз вторгались в са­мую Басру, оборвал, конечно, сразу все раздоры между азда-ми и темимитами. Наместник Ибн Зубейра был охотно при­знан всеми (Рамадан б4=май 684). Но борьба с сектантами велась вяло благодаря непригодности к войне постепенно изнежившегося в большом городе гарнизона, тем более что самый воинственный его элемент составлял ядро хариджи-тов. Успехи бунтовщиков безостановочно возрастали, и можно было уже предвидеть, что в самый короткий срок они успеют наконец завладеть городом. В эту самую пору судьба подарила стесненным жителям почти одновремен­но несколько благоприятных перемен подряд. С возраста­нием успехов стали возникать в среде хариджитов замет­ные разногласия. Самые последовательные между фанати­ками, а во главе их Нафи' Ибн Азрак по мере разгоравшегося в сердцах их воинственного пыла, постепенно пришли к убеждению, что следует смотреть и на несовершеннолет­них из семей лжемусульман как на неверных, а потому они вместе с родителями подлежат умерщвлению. На это возра­жали настроенные более умеренно, составлявшие мень­шинство, под предводительством Неджды Ибн Амира, из племени Ханифы, что малые дети не ответственны за грехи отцов; их следует пощадить, дать им подрасти, и тогда они сами решат в выборе веры. Приверженцы Ибн Азрака, на­званные поэтому азракитами, осудили, понятно, недждитон как еретиков. Последние покинули страну и потянулись на родину ханифов в центральную Аравию. Благодаря своим демократическим воззрениям они приобрели там вскоре много приверженцев среди бедуинов и выступили совер­шенно независимой силой наряду с Ибн Зубейром. Не выка­зывая прямо неприязненности покровителю Мекки, но ни­сколько и не подчиняясь ему, они все более и более ограни­чивали его влияние на части полуострова, центральную и южную. Вслед за распадением хариджитов погиб и Нафи' в одной из стычек с басрийцами (65=685), а против его пре­емника, Ибн Махуза, вскоре выступил достойный против­ник в лице Мухаллаба Ибн Абу Суфры. Знаменитый полко­водец временно удалился из раздираемого междоусобицей Хорасана в Басру — местопребывание его семьи. Осаждае­мый неотступными мольбами земляков, которые даже ухи­трились сочинить для него поддельный указ Ибн Зубейра о его назначении (впоследствии, впрочем, утвержденный), военачальник согласился принять над ними род диктатуры с целью сплотить их силы и избавить наконец басрийцев от беспрерывных нападений сектантов. Трудную задачу обра­зовать годную походную армию из подвижных, но отвык­ших от перенесения воинских тягостей, зачастую трусли­вых солдат он разрешил наконец с большой энергией и ис­кусством. А когда водворилась среди солдат дисциплина, не заставили себя долго ждать и успехи. С помощью неподра­жаемого военного искусства новому предводителю удалось сперва отвлечь хариджитов из равнин Хузистана в холмис­тую местность; здесь он разбил их наголову при Силлабре, вблизи Джундешапура (Шавваль 66=май 686), и принудил их бежать далее на восток; сектанты удалились в Фарс, Кир-ман и южную Мидию и продолжали, конечно, по-прежнему производить там беспорядки. Во всяком случае Басра и Хузистан были очищены от врагов, и вскоре вновь назначен­ный наместник Мус'аб Ибн Зубейр, брат претендента, мог обратить все свое внимание, уже не озабочиваемый здесь никем, на Куфу. А там между тем происходили события са­мого опасного свойства, заставившие даже некоторое вре­мя усомниться в возможности вообще продолжения араб­ского владычества в Ираке.

Уже в 64 (15 Рамадана — 6 мая 684) поселился в Куфе один человек, самый оригинальный и бессовестный из множества представителей своеобразной беззастенчивос­ти, преобладавшей в то время. Был это сын Абу Убейда, хра­брого, но несчастного предводителя в мостовом сражении против персов; звали его Аль-Мухтар. Отцовскую отваж­ность соединял он с замечательной хитростью и изворот­ливостью прожженного интригана. И все столь опасные качества выдающегося этого человека служили послуш­ным орудием для удовлетворения личного эгоизма. По сво­ей натуре Мухтар принадлежал к людям, старающимся во что бы то ни стало пробить себе дорогу. И нельзя отрицать, что ему удалось с достойным удивления искусством из, по-видимому, незаметного заурядного человека преобразить­ся вскоре в наводящего ужас властителя огромной области. Для достижения цели ему пришлось, однако, предать своих соплеменников персам: тут-то и сломал он себе шею, и по­делом. Жители Куфы распадались в то время на пять групп: персов-патриотов, державшихся крепко своей старинной веры, — это были купцы, ремесленники и т. п., терпимые победителями или служившие у арабов в качестве рабов; персидских мусульман, большей частью бывших прежде рабами, выкупившихся из рабства и ставших, весьма по­нятно, шиитами; арабских приверженцев Ши'ат-Алий; ста­роверующих, группирующихся вокруг наместника Ибн Зубейра, и, наконец, сочувствующих Омейядам, старинных сподвижников Убейдуллы. Некоторое число последних все еще не перевелось в городе; теперь, понятно, они должны были волей-неволей сидеть смирно. За исключением пер­сов, все эти группы, естественно, не особенно резко отли­чались друг от друга. В каждой из них находилось, вероят­но, по несколько сотен более энергических личностей, ко­торым порой удавалось, пользуясь минутным увлечением, сплотить вокруг себя непостоянную толпу горожан; но продолжительный, согласный и последовательный образ действий куфийцев быстро нарушался. Ни один человек в Ираке доселе не мог этого добиться. Во всяком случае, для такой личности, как Мухтар, почва была самая благоприят­ная. Чего только он не перепробовал! В 60 (680) при Убейдулле участвовал в заговоре в пользу Хусейна, а в 64 (683) вместе с другими потянулся в Мекку на помощь к Ибн Зубейру и содействовал защите святого града, осажденного сирийцами. Им руководил прямой расчет — понравиться претенденту и заполучить от него наместничество в Куфе; но тот скоро понял, с кем имеет дело, и отказал наотрез предоставить этот влиятельный пост подозрительному и опасному человеку. В свое время искатель приключений вернулся в Куфу и тотчас же завязал сношения с крайними арабскими, а по преимуществу персидскими шиитами. Умеренные держались в то время Сулеймана ибн Сурада, но когда этот последний и многие другие из наиболее вли­ятельных шиитов погибли в походе «кающихся», во главе партии стал Ибрахим, сын вернейшего сподвижника Алия, Малика аль-Аштара. Ближайшей целью Мухтара было скло­нить на свою сторону последнего, дабы упрочить влияние свое в Куфе. Между тем со смертью Хусейна среди шиитов возникли несогласия по существенному вопросу — кому, собственно, принадлежит право на имамат. По своим воз­зрениям персидские приверженцы секты никого другого не могли признавать, как только одного из потомков доче­ри Мухаммеда Фатимы, т. е. одного из малолетних сыновей Хасана либо Хусейна. С другой стороны, арабские шииты, не придававшие большого значения личности Фатимы, но исключительно почитавшие Алия, признавали истинным имамом Мухаммеда, сына другой супруги Алия, взятой им из племени Бену Ханифа. Благодаря своему происхожде­нию назывался он Мухаммед ибн аль-Ханафия, иными сло­вами, Мухаммед, сын Ханифиянки. Была ли это очень про­зорливая или же самая ординарная личность — решить до­вольно трудно. Потомок Алия прежде всего хотел жить спокойно в Медине; ему приходилось поэтому тщательно избегать столкновений с Ибн Зубейром, хотя в качестве сына покойного халифа он не мог одобрить его притяза­ний на халифат. И вот, для привлечения арабских шиитов на свою сторону, Мухтар объявил себя уполномоченным Мухаммеда. При помощи искусно подделанного письма ему действительно удалось привлечь на свою сторону Ибрахима со всеми его приверженцами. Мухаммед, впрочем, вынужден был силой обстоятельств сам несколько придер­живаться Мухтара, даже впоследствии действительно при­знал его своим представителем в Куфе, когда для усиления своего авторитета в Мекке Ибн Зубейр вздумал было требо­вать неотступно от него присяги, отклоняемой с равным упорством сыном Алия. Понуждать же силой претендент не посмел с тех пор, как шииты возымели в Куфе преобладаю­щее значение. А это случилось непосредственно после то­го, как Мухтар обеспечил себе поддержку Ибрахима, 14 Ра-би I 66 (9 октября 685) шииты внезапно напали на войска Ибн Зубейра в Куфе и легко их одолели. Наместника про­гнали, и Мухтар стал властелином главного города Ирака, а вслед затем и всей провинции до границ Басры. В том же самом году сделана была попытка возбудить восстание и в последнем городе, но безуспешно.

События следующего года можно сравнивать со знаме­нитой дуэлью втроем, по условиям которой каждый из со­перников метит в своего соседа. Прежде всего Мухтар рас­порядился схватить в Куфе убийц Хусейна: Шамира, Омара и состоявших тогда у них под командой солдат. Казнили всех. Затем новый правитель провозгласил священную войну главным виновникам катастрофы — Убейдулле и Омейядам. С величайшим коварством пользовался он всем могущим разжечь фанатизм шиитов: для последователей учения Ибн Сабы отыскали подлинное седалище, на кото­ром, по достоверным сведениям, восседал некогда Алий; подобно скинии завета иудеев эту святыню возили в тор­жественной процессии на лошаке. Держались голуби, изо­бражающие из себя ангелов, и выпускались в самый разгар битвы, дабы заставить уверовать простаков в прилетевшие на помощь к правоверным небесные силы. Одаряли и день­гами; персидские вольноотпущенники накидывались с жадностью на дождь монет, бывших когда-то достоянием одних их господ — арабов. И весьма естественно, что глу­боко запавшее ожесточение порабощенного народа, полу­чившее в первый раз по истечении полустолетия возмож­ность натешиться местью над чужеземным утеснителем, нередко проявлялось с дикой, страшной яростью.
3198432258080543.html
3198586499970435.html
3198688249548901.html
3198771608559522.html
3198905908049345.html